Юрьевецкая экспедиция для наблюдения солнечного затмения 1887.

Из астрономический хроники..

С. В. Щербаков

 

От редакции. Статья покойного С.В. Щербакова (ум. 28-Х.1923), одного из основателей Нижегородского Кружка Любителей физики и Астрономии, ныне ГАГО, и первого редактора Астрономического Календаря, имеет для ГАГО историческое значение, так как наблюдение полного солнечного затмения 1887 и явились толчком для учреждения в Н. Новгороде Кружка Любителей Физики и Астрономии, который был открыт в 1888. Интересна эта статья также и в том отношении, что она дает яркое представление о методах наблюдений солнечных затмений 50 лет тому назад; исследующие статьи проф. Б. П. Герасимовича и У. Я. Перепелкина говорят о подготовке и задачах, связанных с наблюдениями затмения 1936; сопоставление этих статей может дать читателю отчетливое впечатление о росте астрономии за последние 50 лет.

Читатель не должен забывать, что статья была написана С. В. Щербаковым в 1928, и поэтому его упоминания о живших людях нуждаются в поправках.

 

Я пишу о древнем затмении частью по тем воспоминаниям и переживаниям, которые живы во мне до сих пор, частью по кратким наброскам, сохранившимся у меня. Кое что я восстановил по сношениям с Аристархом Аполлоновичем Белопольским1, единственным, кроме меня, оставшимся в живых участником экспедиции.

В 1889 был мною напечатан очерк на эту тему под заглавием «Две минуты сорок две секунды» в ежемесячном журнале «Мир божий». Но тот очерк предназначался для широкого круга читателей, и участники названы там вымышленными именами. Здесь пишу, как хронику, называя всех участников своими именами.

Полоса солнечного затмения, наблюдавшегося 7 августа 1887 (ст. ст.), прошла по центральной части Европейской России; и в Юрьевце-Поволжском (Костромской. Губ.), лежащем на средней линии этой полосы, расположилась научная экспедиция, организованная Московским университетом. Во главе экспедиции стоял А. А. Белопольский, тогда астроном-наблюдатель Московской обсерватории.

Недели за полторы до затмения я получил от него, как близкого своего знакомого с университетских времен, письмо, с приглашением присоединиться к экспедиции: - «была бы охота, а дело найдется», прибавил он. По этому письму я немедленно выехал в Юрьевец.

Университетская экспедиция получила международный характер; к ней присоединились – молодой бельгийский астроном Нистен,на визитной карточке которого стояло «Chef du service asrtonomique», и известный немецкий ученый Фогель (H.W. Fogel), директор фотохимического института в Берлине. При А. А. Белопольском был помощник – П. К. Штернберг, тогда только что окончивший курс университета, потом профессор Московского университета, видный большевик и деятель революции 1905 и Октябрьской революции2.

Экспедиция расположилась в большом здании училища, обращенного фасадом к Волге. На юго-восточной скате волжского берега, просив училища, был сооружен досчасый барак, открытый с южной стороны и перегороженный двумя поперечными стенками на 3 части, предназначенные для аппаратов каждого наблюдателя отдельно. Барак и часть площади перед ним были огорожены легкой досчатой оградой.

А . А. Белопольский привез с собой гелиограф Московской обсерватории – солидный заслуженный аппарат, уже не раз служивший научным экспедициям. Гелиограф снабжен часовым механизмом. Задачей А. А. Белопольского было фотографирование солнечной короны. Для этой цели к трубе гелиографа была прикреплена фотографическая камера – деревянный ящик с 4 объективами разной светосилы. Изображения получались на общей пластинке. Передняя часть камеры приоткрывается общей для всех объективов крышкой, открывая и накрывая которую можно давать экспозицию. Аппарат Нистена – подобен описанному: он имеет тоже 4 объектива а общей камере, которая укреплена на трубе с параллактическим штативом. При каждом объективе Нисиена отдельный пневматический затвор Герри; резиновые груши, соединенные с затворами длинными трубками, прикрыты клавишами, нажатие и опускание которых открывает и закрывает затвор. Такая установка представляет возможность давать различный экспозиции каждому из объективов, объективы – одинаковой светосилы. Часового механизма, ведущего трубу, аппарат не имел, значит при длительных экспозициях надо было вести аппарат шарнирами Гука рукой.

Фогель привез с собой легкий переносный спектрограф. Он рассчитывал получить фотографию полного спектра хромосферы и короны, который в то время еще мало был известен; обыкновенные сухие фотографические пластинки, уже вошедшие в употребление в то время, давали лишь часть этого спектра короны, ближайшую к фиолетовому концу, которая и была получена прежними экспедициями; остальная же часть спектра была известна лишь по визуальным наблюдениям, протекавшим быстро и потому не имевшим документальной точности, свойственной только фотографии. Перед этим затмением Фогель начел состав эмульсии, чувствительной к красным лучам, и намеревался применить ее здесь в первый раз. Эта его задача имела большой интерес для того времени.

Важным сотрудником нашей экспедиции был еще училищный сторож Григорий, очень солидный и с виду и на деле гражданин, зорко денно и нощно охранявший то всяких посягательств содержимое бараков. Это – тот самый богоотступник, который, по народной молве, поступив на службу к астрономам, продал за 25 рублей чорту свою душу, как об этом сообщает В. Г. Короленко в своем очерке №На затмении», написанном по личным наблюдениям автора в Юрьевце.

Начинаю приглядываться, куда себя пристроить, и дело, действительно, вскоре началось. В то время, как у А. А. Белопольского аппарат был уже собран и требовал лишь выверки и ориентировочных поправок, аппарат Нисиена только еще собирался и сборка шла медленно. Между Нистеном и его помощником по установке – Гриорием происходил ряд недоразумений, вследствие взаимного непонимания. Нистен дет короткие указания на французском языке, сопровождая их жестами, Григорий переводит слова по своему (ну, поверну, ну, ладно, нажму…) и часто невпопад; Нистен горячиться, бранится на своем языке, Григорий очень спокойно и вразумительно укоряет Нистена, успокаивает. Эта трагикомедия, повторяющаяся изо дня в день, всегда получала один и тот же хороший конец: Нистен угощал Григория хорошей сигарой, после чего, пожав друг другу руки, они расходились примиренные и довольные друг другом. Я становлюсь помощником Нистена.

Чрезвычайно интересно было наблюдать наших иностранных гостей в работе. У Фогеля весь день был поделен на несколько клеточек, в каждую из которых внесен определенный вид работы, определенное настроение и даже костюм: от 6 до 8 часов утра – работа в кабинете; утренний завтрак, потом работа в бараке до полуденного завтрака, после чего опять кабинетная работа до краткой обеденной прогулки. Костюм меняется сообразно с предстоящей работой. Вплоть до обеда перед нами мало-общительный, погруженный в свои мысли научный работник. С обеда начинается свободный от работы период, и прежнего Фогеля сменяет веселый, остроумный собеседник, который шутит, балагурит и подчас выкидывает чисто юношеские штуки.

Присматриваясь к жизненному распорядку Фогеля, этого типичного дисциплинированного немца, начинаешь понимать, почему ему, как многим другим его типа деятелям, удалось оставить громадное научное наследство и встретить старость бодрым, жизнерадостным.

Нистен – полная противоположенность Фогелю: у него план и распорядок дня определяются настроением минуты-отсюда порывистость и частые огорчения неудачами и медленностью хода работы; но с другой стороны – живой темперамент и общительность в соединении с добродушием делала его в обыденной жизни очень привлекательным, интересным.

Дня за два до затмения у Нистена назрело странное решение – передать фотографирование солнечной короны, т.е. то ответственное дело, которое привело его в Юрьевец, мне, чтобы самому заняться зарисовкой короны. Я сначала возражал, считая такое распределение ролей рискованным, опасным для дела, но он настаивал, и я сдался, переговорив с .А. А. Белопольским. Моим помощником, на обязанности которого лежало манипулирование во время затмения клавиатурой затворов, намечен местный житель М. И. Мухин; это юрьевский «Кулибин», самоучка механик и фотограф; он большой поклонник науки, частый гость и почитатель экспедиции.

Канун затмения – день тревог. Через Мухина и Григория узнаем, что местные жители намереваются во время затмения бараки разнести, а нас разогнать3. Подобные расправы малокультурного населения с астрономическими экспедициями бывали не раз; тут есть своя логика – самое возникновение «помрачения Солнца» темные массы ставят в связь с чарами астрономов; по их мнению «чародеев» и надо проучить, чтобы богу угодить. На этот случай имеется в запасе строгое предписание министерства внутренних дел к местным властям тщательно охранять экспедицию от каких бы ни было посягательств, и А. А. Белопольский лично предупреждает, кого следует, о циркулирующих слухах, представляя имеющийся документ; он просит иметь эти слухи в виду, но решительно возражает и против расследований и против предлагаемого охранного кордона войск, так как никаких враждебных действий со стороны населения экспедиция не наблюдала и , возможно, что их и не будет. Охрана все-таки была дана в виде нескольких полицейских, бродивших с вечера около бараков, а утром полурота солдат заняла выжидательную позицию где-то в стороне от бараков. Впрочем, этот эпизод, давивший лишнее и неприятное дело А. А. Белопольскому, не занимал внимания членов экспедиции, все мысли которых выли сосредоточены на 2 1\2 минутах завтрашнего дня.

Вспоминая вечер 6 августа. Дела покончены, все в сборе; нет среди нас только Фогеля, который отправился в фотографическую лабораторию для зарядки кассет своими многообещающими пластинками.

Гадаем по вопросу о том, увидим или нет затмение. Пока шансов на это совсем мало: сегодня, как и в ряд предшествующих дней, мы созерцаем лишь сплошные облака. По сведениям из других мест, лежащих в полосе полного затмения, и там не лучше; так, Ф. А. Бредихин, ожидающий затмение близ Кинешмы, телеграфирует, что в его районе сплошная, безнадежная облачность, то же по газетным известиям между Москвой и Тверью, где в Клину для наблюдения затмения находится Д. И. Менделеев, который однако не пугается облачности, так как в момент затмения намерен прорвать облачную завесу, поднявшись на воздушном шаре4.

Что ждет завтра? Счастливый ли случай облачного просвета или созерцание облаков? Если счастье нам улыбнется, мы должны будем всю нашу ответственною работу уложить в 2 1\2 минуты, которые займет полное затмение. И является мысль, что тут малейшая личная оплошность или каприз случая, в роде заедания кассетной крышки, может испортить дел, поглотившее столько времени, труда, средств; признаюсь, что эти соображения неотвязно преследуют и нервируют. А тут еще кто-то напоминает о признаниях астрофизика Секки, который говорит, что, наблюдая полное затмение в первый раз, он так растерялся, потрясенный картиной явления, что потерял часть драгоценных секунд.

Среди беседы полушутливой. Полутревожной, появляется Фогель с выражением полного отчаяния на лице.

-все мое дело пропало: мои пластинки погибли», - бросает он на ходу и уходит в свою комнату.

Это произвело на нас ошеломляющее впечатление. Впоследствии мы узнали следующее. Свеже-приготовленные пластинки, предназначенные для фотографирования спектра, он прислонил для просушки к стене своей лаборатории, в качестве которой ему служила домашняя баня, оборудованная для фотографических работ по его указаниям. Земля, которую был засыпан потолок бани сверху, при хлопании дверью осыпалась и влипла в желатин пластинок, что сделало их совершенно негодными для употребления. Это обнаружилось лишь в момент зарядки кассет. Изготовить новые пластинки было невозможно. Это уже целая катастрофа; она тяжела отразилась на настроении всех членов экспедиции: в сущности в лице Фогеля выбыл из строя один из самых интересных и многообещавших работников.

Впоследствии Фогель с горечью говорил, что, относя происшедшее к своей неосмотрительности, он все же находит себе некоторое оправдание: мог ли он думать, что в центре России существуют такие «бани», где моются и в то же время загрязняются дрянью, сыплющейся с потолка? Он ничего подобного не мог встретить даже у дикарей, среди которых ему приходилось экскурсировать.

Довольно поздно пришел один из профессоров провинциального университета, приехавший в Юрьевец посмотреть затмение. Это человек «не от мира сего» по своей анекдотической рассеянности, тот самый, который, по слухам, на какой-то званный вечер явился по рассеянности во фраке и нижних панталонах. Долго мучил он нас колебаниями, идти ли ему ночевать в номер или остаться здесь, как это любезно предлагал А. А. Белопольский. Присутствующие отчаянно и демонстративно зевали, при чем каждый, чтобы не заснуть при этой нудной беседе, развлекался по своему. А. А. Белопольский ломал спички и вставлял распорки в глаза.

Все же, в конце концов, около полуночи профессор ушел в номера.

Рано утром мы были разбужены отчаянной музыкой: это шутник П.К Штернберг, аккомпанируя будильнику, барабанил палкой в медный поднос. С общим смехом подымаемся. Начало недурно. А что будет дальше? Соображаешь, что теперь около 5 1\2 ч. утра, значит до начала затмения час, да еще час до полной фазы, оттого до роковых и ответственных 2 1\2 минут только 2 часа.

Из окна глядит серое небо; а может быть и вовсе ничего, кроме облаков, не увидим? И тут же ловлю себя на мысли, что, быть может, это было бы лучше: не придется отвечать перед собой и другими за всякие случаи и личные оплошности.

Спешно снаряжаемся и направляемся в бараки.

Небо сплошь покрыто свинцовыми облаками. С барабанным боем проходит полурота солдат с ружьями. На улицах – сплошное гулянье, а ограда наших бараков окружена тесным кольцом публики, с любопытством заглядывающей внутрь бараков, где стояли прикрытые брезентом аппараты. Народ рассеян и по всему скату берега за оградой. Это пассажиры с нескольких пароходов – со срочных, задержавшихся вне расписания до затмения – и с приехавшей из Нижнего «Эолины», снаряженной специально для экскурсантов на затмение. Но среди блуждающей публики выделяется несколько лиц, по преимуществу женщин, одетых празднично и деловито спешащих, как мы потом узнали, в церковь; дело ясно: наступает конец миру и благочестивые люди желают отойти в другое царство под покровом храма и при параде. Вдали раздается призывный звон церковного колокола.

Фогель вернул себе обычное спокойное настроение: он собирается брать спектр визуально.

Несмотря на молообещающее небо, все готовятся, проверяют аппараты, репетируют со своими помощниками. Нистен располагается в стороне у второй своей 3-дюймовой трубы с бумагой и карандашом в руках. Фогель налаживает свой спектроскоп.

-«Начало частного затмения!»,-кричит П. К. Штернберг, согласно данному ему поручению оглашать ход затмения по хронометру.

Из за ограды слышится ироническое замечание:

-«Ничего не началось. Чего врать-то?»

Скептицизм не без основания: на небе глаз видит лишь пелену облаков… Но около этого времени на восточной части неба замечается разрыв между облаками, сквозь которые видно чистое небо. Видим, как это голубое окно ползет выше и выше; за ним вслед вылезант из-поз горизонта широкий просвет. Соображаем, что Солнце скоро должно открыться, в потом оно,вереятно, войдет в широкую, свободную от облаков прогалину.

-«40 минут до полной фазы!»- бьет по нервам П.К. Штернберг: приближаются 2 1\2 минуты.

Между П.К. Штернбергом и А.А Белопольским идет какой-то оживленный разговор, после которого П.К. Штернберг подходит ко мне с просьбой подыскать среди прибывших нижегородцев надежное лицо из числа моих знакомых, которому можно было поручить операции с крышкой при аппарате А.А. Белопольского.

-«Если найдется мне заместитель, я могу зарисовывать корону»,- поясняет П.К. Штернберг.

Подхожу к заборчику и выуживаю из толпы И. Г. Короленко, - брата известного писателя, который медленно принимает предложение занять место сотрудника А.А. Белопольского. И.Г. Короленко перелезает через забор, происходит быстрое знакомство с А.А. Белопольским и начинается репетиция несложных манипуляций с крышкой.

Тут И.Г. Короленко обращает внимание А.А. Белопольского на то, что пущенный в ход часовой механизм гелиографа вдруг остановился. Целый ряд дней механизм при пробных испытаниях часами шел безукоризненно и вдруг застопорил в самый критический момент.

-«Двадцать минут до полной фазы!»- оповещает П.К. Штернберг. В это время впервые показалась уродливая фигура Солнца, в проходящем облачном окне.. В публике поднимантся шум, а сердце начинает усиленно колотиться; мысленно проверяешь программу своих предстоящих манипуляций. Смотрю на А.А. Белопольского и виду, что и он бледен. как полотно, от переживаемого волнения. Тут происходит следующая сцена, которая покажется прямо невероятной для каждого близко знающего А.А. Белопольского, который по своему душевному складу совершенно не способен к какой-либо грубости.

-«Вот сейчас наступит затмение»…

-«Уверены ли Вы, что можете провести свое дело до конца и как следует?»- спрашивает А.А.Белопольский, обращаясь к И.Г. Короленко.

-«Надеюсь, что да».

-«Только знайте, что если в критический момент Вы вздумаете меня покинуть, то Вам это не удастся».- При этом он угрожающе взял в руки массивный стальной гаечный ключ.

-«Я уверен, - говорит спокойно И.Г. Короленко, что не сбегу, останусь на рабочем месте до конца.. Ведь Вы не будете мне препятствовать смотреть само затмение?»

-Нет, Вы должны смотреть сюда и только сюда, на аппарат, а не оборачиваться на Солнце, иначе можете испортить все дело»…

-«Простите, - говорит Короленко, я не так представлял себе свои обязанности. Я предпочту посмотреть на то, за чем приехал».

И.Г. Короленко удаляется и, перепрыгнув через барьер, скрывается в публике, а его место опять занимает П.К Штернбеог.

-« Десять минут до полной фазы!»

Солнце ныряет между облачными просветами, сумерки быстро сгущаются, серп суживается. Шум в публике, окружающий бараки возрастает. Является опасение, что при фотографировании короны из=за этого шума будет невозможно слышать удары висящего в отделении Фогеля секундного маятника, по которым ведется учет времени экспозиции; значит фотографам надо дать отдельные хронометры и осветить из свечами. Спешно командируется Григорий за доставкой, чего не хватает, из дому. Эти неожиданности еще более нервируют…

А Солнце уже выплыло в широкий просвет. На все окружающие предметы налег какой-то серый пепельный колорит, который быстро, чрезвычайно быстро густеет…

-«Пять минут до полной фазы!»

Я подал знак внимания Мухину, вытягиваю кассетную задвижку и наблюдая в окуляр трубы, защищая глаз цветным стеклом. Вижу обрубленный с концов серп. Эти затупленные концы быстро, чрезвычайно быстро сближаются, и вот гаснет последняя яркая точка; я бросаю цветное стекло, корректирую трубу ключами, приводя в центр поля зрения черное пятно с красной оторочкой хромосферы и жемчужным сиянием вокруг. Я четко слышу удары секундного маятника среди вдруг наступившей полной тишины: толпа зрителей замерла в немом изумлении перед внезапно, как по волшебству, вспыхнувшей на небе необычной картиной.

-«Нуль!»

Даю условный сигнал своему помощнику, по которому он должен нажать все четыре клавиши затвора. Но что это значит? Я не слышу обычного шороха, сопровождающего открытие затворов. Взглядываю на Мухина и вижу, что он смотрит, как зачарованный, на Солнце и не слышит меня. Я его трясу за плечо и кричу:

-«Что вы делаете?…Нуль!»

Дальше пошло все благополучно: он безупречно отжимал и нажимал клавиши, время от времени мельком взглядывал на то необыкновенное и страшное, что стояло на ночном небе за его спиной.

Я считал удалы маятника, вдвигал и выдвигал задвижки, кассета, корректировал аппарат, произносил командные слова, но все это проделывал как в угаре. Смутно помню, что среди мрака и тишины по соседству кто-то что-то выкрикивал, тоже хлопал крышками. Описать пережитое за эти две с половиной минуты очень трудно. Скажу только, что тут время плохое мерило того , что прошло через сознание, что прожито за этот короткий срок.

Но вот брызнул первый луч фотосферы, и волшебная картина мгновенно исчезла: на небе только яркая, постепенно разгорающаяся точка и больше ничего. Толпа сразу зашумела, заговорила сотнями голосов: каждый спешил поделиться своими впечатлениями с окружающими. Некоторые обратились в настоящих идолопоклонников – крестились на Солнце, земно ему кланяясь: не конец свету, вернулось Солнце.

Быстро сбегаемся вместе; по видимому, все и всеми проведено как следует. Фогель весь сияет от радостного возбуждения. Он видел вместо ожидаемого спектра газов (светлые линии) только фраунгоферов спектр (темные линии). Это спектр лучей фотосферы, отраженных краями облачной рамки, в которой стояла корона. Применение его пластинок при данных условиях было бы совершенно бесполезно, следовательно, его неосмотрительность по существу ничему не повредила.

На фоне радостного возбуждения после успешно выполненной работы все же сквозило чрезвычайное утомление, вызванное ожиданием со всеми перипетиями и самой работой. На одной фотографии, снятой после затмения художником Карелиным, физически сильный, энергичный А.А. Белопольский вышел каким-то беспомощным, с понуро опущенной головой и с руками, висящими как плети: изъездила и его эта двухминутная работа. Не могу умолчать о новой встрече А. А. Белопольского со своим мимолетным сотрудником И.Г. Короленко.

На другой день после затмения провожали кого-то из случайных гостей (кажется из того же номера гостиницы). Подходит пароход, и в толпе пассажиров виднеется И.Г. Короленко. Он устремляется к нам, как всегда оживленный, приветливый, и, крепко пожимая всем руки, бросает прежде всего вопрос об исходе наших работ.

-«Ну, я очень рад, что мое постыдное дезертирство не принесло вреда. А я так боялся этого. Везет мне, - говорит он со смехом: - и затмение посмотрел, ничего не напортил и… и голова моя осталась цела».

А.А. Белопольский, совершенно забывший об эпизоде и И.Г. Короленко, тут только начинает припоминать: - «Простите, - говорит он краснея, - я…кажется, что-то сказал Вам тогда…»

Добродушный раскатистый смех прерывает его слова; - «оставьте, я далек от какой бы то ни было претензии. Ведь я не могу же не понимать вашего настроения и всей обстановки нашей встречи» я случайный человек, попал в самый жар вашей баталии».

Тут третий свисток прерывает дальнейшую беседу, и И.Г. Короленко скрывается в толпе отходящего парохода.

 

КАЛУГА

Март,1928